Глава 2

Карета свернула с главной дороги, и впереди показались величественные кованые ворота — высокие, с тонкой изящной резьбой. Они были приоткрыты, словно приглашая нас войти. Когда экипаж начал медленно продвигаться вперёд, я заметила каменные колонны, обвитые плющом, и внезапно почувствовала, как моё дыхание учащается.

— Приехали, барышня, — сказал кучер, останавливая лошадей. — Это уже владения графини.

Мой взгляд скользнул дальше, туда, где за воротами открывалась длинная подъездная аллея, обсаженная высокими липами. Листья на деревьях уже осыпались, и их сухой хруст был слышен даже через закрытые окна кареты, когда колёса проехали по рассыпанному ковру листвы.

Вдоль дороги, ведущей к дому, стояли мраморные статуи. Они изображали античных богинь и героев; их белоснежные силуэты резко выделялись на фоне серого неба. Среди них выделялась фигура богини с весами в руках — Фемиды, символа справедливости. Этот образ почему-то вызвал у меня неясное чувство тревоги.

Когда карета сделала последний поворот, моё сердце замерло: передо мной открылся дом. Нет — скорее, дворец. Главный фасад поместья, выкрашенный в светло-кремовый цвет, поражал своей симметрией и величием. Центральная часть здания украшалась высокими колоннами, поддерживающими массивный фронтон с гербом, вырезанным в камне. Высокие окна с тёмными ставнями были увенчаны аккуратными карнизами, а широкие мраморные ступени вели к массивной дубовой двери.

Перед домом располагался круглый газон, в центре которого возвышался фонтан. Вода в нём не струилась — уже наступили холода, — но даже без движения каменные фигуры дельфинов и нимф выглядели словно живыми.

— Дом огромен, не правда ли, барышня? — заметил кучер с особой гордостью в голосе, бросив взгляд на моё лицо через открытое окно, будто бы это он лично его построил, а не господа. — Барыня наша знает толк в архитектуре.

— Да, — прошептала я, не в силах оторвать взгляда от величия поместья.

Карета остановилась перед широким крыльцом, где меня уже ждал человек в добротной форме. Его выправка и спокойная уверенность выдавали опытного слугу, привыкшего действовать строго по указаниям. Форма выглядела безукоризненно, что сразу внушило мне некую надежду: графиня Шувалова явно денег на своих людей не жалела.

Мужчина подал мне руку, помогая выбраться из кареты.

— Прошу, барышня, следуйте за мной, — проговорил он, слегка поклонившись, но без лишних церемоний. — Управляющий ожидает вас внутри.

Я сжала свой скромный саквояж и поднялась по мраморным ступеням, следуя за ним. Войдя в дом, я была поражена масштабами: просторный вестибюль с высоким потолком, отделанный мрамором, стены украшены картинами и массивными канделябрами. Но времени любоваться не было.

Меня провели в небольшую комнату рядом с вестибюлем, где за столом сидел человек средних лет с резкими чертами лица и строгим, чуть насмешливым взглядом. Он поднялся, увидев меня.

— Елизавета Павловна? — проговорил он, внимательно оглядывая меня с ног до головы.

— Да, — кивнула я, чувствуя, как от его взгляда мне стало неловко.

— Андрей Михайлович Дорохов, управляющий. Рад приветствовать вас в поместье графини Шуваловой, — представился он, делая лёгкий поклон.

Его тон был вежливым, но в нём угадывалась привычная строгость человека, привыкшего оценивать людей и делать быстрые выводы. И, конечно же, некое пренебрежение. Несмотря на моё происхождение, Андрей Михайлович сейчас был в лучшем положении, чем я.

— Анна Сергеевна сейчас на вечерней молитве, — продолжил он. — После изволят почивать, так что встретить вас лично не смогут.

Моё сердце дрогнуло. Я надеялась, что графиня сможет принять меня сегодня, но теперь, видимо, придётся ждать до завтра.

— Завтра утром Анна Сергеевна пожелают встретиться с вами, — продолжал он, будто подмечая моё разочарование. — А пока вам выделена комната, где вы сможете отдохнуть с дороги.

Он обернулся и позвал:

— Пелагея!

На его зов почти сразу откликнулась молодая девушка с круглым, румяным лицом, одетая в простое платье и передник. Её тёмные волосы были аккуратно заплетены в косу.

— Ты проводишь барышню в её комнату, — распорядился он. — И смотри, чтобы ей ни в чём не было отказа.

— Слушаюсь, Андрей Михайлович, — ответила Пелагея, бросив на меня любопытный, но дружелюбный взгляд.

— Прошу, барышня, за мной, — обратилась ко мне девушка, жестом приглашая следовать за ней, и я послушно проследовала, поблагодарив управляющего на прощание.

Идя за Пелагеей по длинному коридору, я подмечала всё, что мог заметить невооружённый взгляд. Дом поражал своим величием, но в то же время в некоторых местах заметно было, что его богатство и красота слегка поблекли. Тем не менее, всё говорило о роскоши: тяжёлые бархатные портьеры на окнах, тщательно полированные деревянные панели.

Мы поднялись по узкой лестнице, явно предназначенной для прислуги, и оказались в небольшой прихожей, откуда Пелагея открыла дверь в маленькую комнату.

— Вот, барышня, — сказала она, пропуская меня вперёд.

Комната была скромной. Белые, чуть пожелтевшие от времени стены, простая кровать с деревянным изголовьем, небольшой стол и стул. У окна стоял старый, но чистый сундук. На полу лежал вытертый коврик, который всё же добавлял уюта.

— Не богато, конечно, но тепло, — заметила Пелагея, видя, как я осматриваю комнату. — Если что-то нужно, скажите, я всё устрою.

— Нет, спасибо, всё прекрасно, — ответила я, искренне чувствуя облегчение.

После всех лишений и унижений мне казалось, что и такая комната — настоящее спасение. Тихое место, где можно было бы укрыться и немного забыться.

Для полной картины не хватало только ужина. Завёрнутый в платочек пирожок был съеден ещё в обед, но просить крепостную я постеснялась.

К моему несчастью, в тот самый момент, когда я планировала поблагодарить Пелагею, в животе неожиданно громко забурчало. Я вспыхнула от смущения, мгновенно опустив глаза в пол, будто надеясь, что это хоть как-то спасёт меня от неловкости.

— Ох, барышня, так ведь вы, наверное, и не ели толком с дороги! — воскликнула Пелагея, явно не собираясь осуждать. Её тёплый и простой голос прозвучал так искренне, что я почувствовала себя чуть менее неловко.

— Прошу прощения, — пробормотала я, не поднимая глаз. — Дорога была длинной, и…

— Да что вы, какое уж тут! — перебила она с широкой улыбкой на румяном лице. — Сейчас я принесу вам ужин. Хоть не обессудьте, что прямо сюда, в комнату. Анна Сергеевна строго-настрого велят не накрывать в столовой после вечерни.

Я хотела было возразить, но бурчание в животе снова напомнило о себе, заставив меня осечься. Да и, если быть честной, я была слишком голодна, чтобы отказываться.

— Спасибо, Пелагея, — выдавила я, чувствуя, как щёки вновь заливает краска. — Не хотела беспокоить.

— Да что вы, барышня, — отмахнулась она, направляясь к двери. — Вы отдыхайте пока, я мигом вернусь.

Как только дверь за ней закрылась, я села на кровать, опустив лицо в ладони. Какой стыд!

Так опозориться перед крепостной прислугой... Но тут в памяти возникли измождённые лица матушки и Даши. Есть ли у них сейчас хоть что-то поесть? Переживают, наверное, за меня...

Грех берёшь на душу, Лиза! Гордость страдает твоя от того, что кусок хлеба попросила. А у других и шанса такого нет.

Я покачала головой, мысленно упрекая саму себя.

Какие глупости лезут в голову! Разве гордость — преимущество нищих? Матушка всегда говорила, что достоинство человека измеряется не тем, что он имеет или как выглядит, а тем, как он ведёт себя перед лицом трудностей. И сейчас моя задача — не только выжить, но и суметь взять на себя ответственность за семью. Пусть даже придётся переступить через свою гордость.

Дверь вновь приоткрылась, и Пелагея вошла с подносом в руках. Я уловила аромат тёплого хлеба и молока, который сразу наполнил комнату.

— Вот, барышня, всё горяченькое. Уха у нас сегодня вкусная, с овощами из графского сада. А молочко — только что подоенное, не остыло ещё, — с улыбкой сообщила она, ставя поднос на стол.

— Спасибо, Пелагея, — пробормотала я, чувствуя, как на глаза навернулись слёзы. Я была искренне тронута её заботой.

— Что вы, барышня, ешьте спокойно. Как отдохнёте, так завтра и начнётся новое. А сейчас вам сил набраться надо, — проговорила она, поправляя платочек на голове. — Уж если чего нужно ещё — зовите.

Она кивнула и вышла, тихонько прикрыв за собой дверь.

Я подошла к столу и села на простой деревянный стул. Передо мной стояла глубокая тарелка с ухой, кусок ароматного чёрного хлеба и кружка молока. Я перекрестилась, благодарно шепча молитву, и, взяв ложку, попробовала первое. Горячая похлёбка согрела меня изнутри. Она была удивительно вкусной, насыщенной, и я ела медленно, наслаждаясь каждым глотком.

Молоко оказалось густым и сладковатым, словно напоминание о детстве, когда мы жили совсем по-другому. Когда всё было проще.

К своему стыду я съела всё до последней крошки, почувствовав с угрызениями совести приятную сытость и тепло, разливающееся по телу. Теперь мир казался чуть менее угрожающим, а впереди мелькала крохотная искорка надежды.

Я убрала поднос в угол комнаты, сложив посуду аккуратно, как нас учили в детстве. Вскоре я уже лежала на кровати, укрывшись грубым, но тёплым одеялом. Свечу я потушила, и слабый свет луны проникал через небольшое окно, озаряя комнату мягким сиянием.

Глядя в потолок, я мысленно снова вернулась к матушке и Дарье. Как они? Спят ли или думают обо мне? Нужно им написать письмо, что я благополучно добралась. Но не сегодня. Завтра, когда, возможно, начнётся новая глава в моей жизни. Если удастся удержаться здесь — всё может наладиться.

Только бы оправдать доверие Анны Сергеевны, только бы быть полезной.

С этими мыслями я незаметно погрузилась в сон, впервые за долгое время чувствуя себя в безопасности.